Борис Самосюк
живописец, Заслуженный художник Республики Башкортостан. Член Союза художников РФ
26 февраля 2018 года
Для меня самое ценное – помочь зрителю увидеть то, что увидел я
Художнику, как и любому человеку, на Руси живется по-разному. Все зависит от собственных претензий, потребностей и тяге к славе. У одних завышенные планки, другие сидят в мастерских и красят в свое удовольствие. Есть выражение, что вообще художник красит для себя. Но это можно поставить под сомнение. Почему? С одной стороны, да, любой творческий человек – писатель, художник – в первую очередь, творит для себя. Но творение умирает, если не выходит на улицу, в мир. Я думаю, что в любом случае каждый художник, независимо от своего кредо и жизненных позиций, стремится к тому, чтобы его творчество видели, знали и любили.

Серьезные выставки, независимо от опыта, волнительны. Не с точки зрения того, как тебя оценят. Важнее, как ты сам себя видишь в зале. Одно дело в мастерской – ты видишь одну-две работы, другие где-то лежат. Другое дело – увидеть выставку в целом, простроить какую-то концепцию, которая бы несла в себе идею. Лично я такой человек, который всегда ищет идею – без идеи я искусство плохо воспринимаю. Иногда искусствоведы говорят о моей излишней заумности. И порой возникает желание как-то отдохнуть. Поэтому выставка пейзажей стала именно таким вариантом. Пастель – тот материал, который позволяет отдохнуть. Переполнившие меня эмоции после поездки в Иерусалим дали толчок к рисованию. Я вообще не рисую сразу с натуры. Надо сперва внутри себя все переварить. Прошел год после поездки, основные яркие впечатления осели, и осталась суть. А суть заключалась в том, чтобы выразить Иерусалим через свой собственный язык. А что есть Иерусалим? Конечно, пейзажи. Закладывать глубокую христианскую идею тяжело и проблематично. После иерусалимских пейзажей появились наши. Потом состоялась поездка в Вологду с ее церквями, монастырями и черными куполами – это тоже произвело впечатление. Как выплеснуть? Так получились пейзажи.

Я не реалист. Мой язык – пластический – рождался из попытки внести в него современность. Я пытался найти язык, который бы меня, как индивидуального художника, отличал от других. Очень многое зависит от материала, и я выбрал пастель – более декоративный, более условный материал, который не приспособлен для откровенного реализма. В этом направлении я начал работать, и появилась большая проблема абстрагирования от реальности – сделать свой язык, не побоюсь этого слова, менее понятным для простого зрителя. Когда зритель видит что-то непонятное, какое-то энергетическое пятно, то в любом случае он захочет его расшифровать для себя, и в этом процессе он вместе с тобой начинает открывать для себя новый мир. Для меня самое ценное – помочь зрителю увидеть то, что увидел я. Это сложный механизм.

Я подхожу к мольберту, только когда увижу работу перед глазами. Я не делаю зарисовок, эскизов, цветных поисков. Для меня важно увидеть не столько саму работу, сколько ее эмоциональную сторону. Вот я почувствовал, понял, что смогу это реализоват и мне это интересно, и тогда я иду и пишу работу в кратчайший срок. Если быстро сделать не получается, то работа затухает, начинает вести себя совсем по-другому.

Чем отличается академическая живопись от нетрадиционного подхода к живописи и искусству в целом. Тем, что все это происходит спонтанно. Случается выплеск какой-то энергии, идеи, смысла.

По поводу цвета. Наши столпы (Кандинский, например), которые начинали заниматься теорией цвета, всегда говорили, что вот есть определенный цвет, который несет определенную эмоциональную нагрузку, и это почти аксиома, незыблемый столб. И художник не имеет права в этом вопросе куда-то в сторону шагнуть, так как это будет чуть ли не кощунством. Но, например, в разных конфессиях символизм одного и того же цвета может быть даже прямо противоположным. Для нас траур черного цвета, в других странах белого, а в некоторых – желтый. Тогда о какой аксиоме можно говорить? Психология восприятия цвета носит сугубо индивидуальный физиологический характер. Поэтому одну и ту же идею художники могут так по-разному выражать. В противном случае были бы совершенно одинаковые картины. Для меня лично огромное значение играет восприятие цвета с точки зрения эмоций. Я и ученикам всегда говорю, что нельзя работать над картиной, думая о чем-то другом. Нужно сопереживать той идее, над которой ты работаешь, и тогда увидишь и цвет, и форму, и картина будет нести какой-то эмоциональный заряд.

Сейчас появляется много символов, которые придумываются на один день. Я стараюсь, чтобы символы имели неизменность своего значения хотя бы несколько столетий. И тогда этот знак является носителем информации, и человек будет воспринимать его. Каждое время берет из истории только ту часть, которая ей нужна, и наделяет ее новыми качествами. Момент восприятия символа или знака важен для понимания вообще всего вокруг. Ведь любой ребенок с раннего детства приучен к определенным штампам, и это большая проблема. Занимаясь преподаванием, я пытаюсь этот штамп разбить, найти индивидуальность – для меня это главная задача. Вот если каждые пять лет из художественной школы будут выходить 20-25 «самосюков», то кому они будут нужны?